legerdemain of life

Спустившись по лестнице, над которой нависли длинные кусты, многие годы бессильные закончить несложное гимнастическое упражнение, в солнечные дни пускавшие барабанную дробь перед великолепным появлением солнца дальше, над прудом, где мелочи пейзажа не уводили взгляд от его славного возврвщения, я проходил мимо детского сада, который был, казалось, навсегда приколочен к земле огромными голубыми елями. Сейчас на его месте стоят высокие дома.

Я помню, как ходил в свою первую школу. Тот детский сад уже перестал работать, отдав свои помещения сомнительным офисам и серолицым людям, непонятно чем в них занимавшимся, а густые, словно шерсть молодого пса, и легкие, как скопление сверкающих частиц ели все еще не были прелюдно, без отсрочек казнены. Одно время здание и небольшую прилегающую территорию, где кроме деревьев остались заброшенные качели, песочницы и покрытые облупившейся, будто сбрасывающей листья (не перед холодами, а из-за засушливой, глухой смерти) кроной краски детские домики для игр, охраняла впечатляющих размеров собака. Была и другая дорога, на которой нас (мой тогдашний друг, Саша, ходил по утрам в школу со мной, но сворачивал раньше, так как учился в соседней, французской) не встречали никакие опасности, тем не менее выбирали мы всегда именно эту - детское воображение не могло быть удовлетворено лишь красотой неба и плетеной круглой паутиной ветвей в свете фонаря. Саша почему-то очень боялся собаку и закрывал за собой калитку нерешительно, хотя быстро выяснилось, что пес был добряком и лаял лишь от непритворного счастья увидеть маленьких любопытных людей. Не могу сейчас вспомнить кличку пса (придуманную ли мной, или подслушанную) как и не могу точно сказать, носил ли я ему еду, или только хотел так сделать. Однажды пса там не оказалось, Саша почувствовал себя свободнее, а я расстроился.

Заброшенная больница была следующим препятствием на нашем пути. Стоящая в овраге, с ввалившимися глазницами разбитых окон, населенная какими-то темными духами, невидимыми, но оставляющими следы, она и сейчас живет, прикрывая свою неведомую сущность вот уже много лет планируемой стройкой. Странное ощущение пустоты делало даже прохожих, мирно идущих на работу, подвластными той хуйне, которую я сейчас пишу.

Давно я не писал сюда, да и не заходил даже. не потому, что писать нечего, а потому что пишу не сюда, практически только для себя. по моим прогнозам должна начаться осень. глупыми тонкими рыбками будут мелькать листы, сверкая чешуей, коралловое дно высыхающей травы будет радовать глаз, океан дождей будет давить сверху. мне говорят, что я как будто сижу на чем-то, но этот вид - от счастья и усталости. в плывущих клубах музыки, дымящихся то как палочка благовоний, то как вулкан, витают секунды моей жизни. угадывать, в каком окне вон того дома следующим выключится свет, удивляться ночным цветам и прочее и прочее - замечательные вещи, которые есть у каждого и лишатся которых ни в коем случае не стоит.

 закрываются веки, 
закрываются двери - 
слышен шум, слышен голос и песня.
а на улице, словно калеки,
темнолицые, будто бы звери -
замирают и больно и честно
поют
не о том, что пройдет,
не о том, что там за углом
а про то, что каждую нитку
золотую, как солнечный лед,
в одеяние жизни моей
мне вшивает моя
бандитка.
и, наверно,  когда-нибудь я,
глупый, стареющий, толстый
посмотрю в дирижабли-глаза
и сквозь тонкую пленку чутья
вдруг почувствую сладко и остро - 
дело не в том, что слеза.
дело в том, что я для тебя.
а пока - закрываются веки
а пока что теплая ночь
переливаясь, рябя
застывает, как будто навеки.

Шагаю по улице.
Явно – осень.
Прохожие – плюются, хмурятся,
У них по восемь
Дней в неделе:
Насморк, семья и нехватка времени.
Это, мне кажется, совсем не дело –
Уж в ребра вросли ремни бремени.
Таких лучше, гуляя, не замечать совсем,
Чтоб с лица улыбка не сбросилась –
А то упадет с такой высоты наземь
От отчаяния – будет валяться ненужной
В какой-нибудь луже осени.
Лучше смотреть по сторонам: над лужей
Стоит рябина. Каждая тонкая веточка
Красное, огромное сердце больное
Напоказ вывесила. Деточка!
Что же вы так переживаете?
Вы подумайте: у каждого чужого –
Чужое несчастье. Понимаете?
Раз птичкам божьим – и тем
До вас давно никакого дела нет,
То зачем, скажите, зачем
Кому-то еще разменивать душу. Монет,
Боюсь, не хватит.
Наступят холода – и будет, поверьте,
Намного легче и лучше.
И я вместе с вами подожду. До смерти
Времени явно еще очень много.
А скоро, наверняка, будет лучше.

Бумаге больно. Кровь растормошила пальцы.
Неискренне, невольно, словно в танце,
По стенам вен, в них ударяясь, прилипая к ним,
Как листья бурые – к асфальту
Она своим движеньем, рваным, злым,
Скрипичным взглядам отвечая грубым альтом,
Диковинными звуками разбудит вновь
Богов, древнейших, темных, вечных,
Меня и их лишив привычных снов.
Они всем скопом, пьяные конечно,
Полезут, ринутся тенями к сердцу враз
Чтобы плясать под сбивчивый ритм гонга,
Непрочный без того каркас
Вселенной расшатав. Как громко
Они бегут по мостовой виска!
В груди – разрушенная колокольня.
Мне кажется опять, что Ты близка.
Мне только кажется – и оттого так больно.

Дверь скомкана. Канкан тупоугольный
Вчерашних потаскушек-мыслей
Сегодня - громкий и довольный -
Качается на коромысле
Всех бывших дней, ночей,
Времен и снов, решений и забвений.
Я (так привычнее) ничей,
Под грудой всех благословений,
Диезы окон в нотных строках
Чужих домов не пропуская,
Пою - не забывая строки,
Что раньше слух мой так ласкали.

Пришла - случайно. Помню - точно.
За пары хрупких слов, как за спасенье
Единственно возможное цеплялся. Сочно
Ломались молодые лезвия мгновений,
На взгляды, на улыбки, недопониманья
Деливших человеческие времени отрезки,
На плаху ставя голову ночного ожиданья,
Променивая сон на слов чудные фрески.
Я помню, знаю, не забуду, не отдам,
Беречь я буду до обожествленья
Назло кометами летящим в нас годам
Единственной и Исключительной явленье.

я под дождем, хмелеющим со скуки
от ритма собственного танца,
как проклятый, как преданный анафеме
прохаживался с видом оборванца,
которого схватил за руку ловко
стоявший рядом страж закона,
когда ее тот потянул к карману,
с прилавка взятую конфету сжав в ладони.

somehow. in a good way. still not on time i guess.

немного странные.

в поисках любви слушая оркестр души нужно искать совпадения со своим не в струнных (хотя это куда ни шло) не в духовых (это вообще противопоказано) а в ударных. вы ведь ищете удовольствие.

Мне больно, мне так страшно больно…

Дай руку, я прошу помочь,

Когда так искренне, привольно

Вздыхает ночь,

Когда она пытается наивно

Скрыть безнадежную покорность слов,

Текущих в улицах старинных,

Как в венах – кровь,

Когда по жилам тех бульваров,

Где часто растворялась ты,

Со скрипом двигаются пары,

Руками разводя мосты –

Прошу! Дай руку мне! Прошу!

Мне больно, мне так сладко больно…

Захочешь – все грехи тебе сегодня в ночь прощу!

Довольна?

новые стихи, много незаконченных, но не факт что они вообще когда-то будут закончены, так что.

Стой! Да не держись...

Тут и падать мелковато.

Сотни раз прожил чужую жизнь

Staccato.

Пальцами по рюмке ты стучал,

В собеседнице найдя гнилую тину,

И проваливался вновь в начало всех начал

Как было прежде. Andantino.

Ты улицы Москвы уже готов признать

Моделью Бога, отраженной кратно

Твоим желаниям то жить, то умирать.

Всё - moderato.

Ты слышал ангельский хорал,

Когда сосед твой, спьяну посадив занозу,

Как тысяча чертей орал.

Да, maestoso.

И вышвырнув какую-нибудь блядь,

Чтоб не было невыносимо жарко,

ты вспомнишь:"Что ж. пора и помирать".

Largo.

В необычайно гладкой синеве

Услышишь ты: "Куда же он?"

Но ты уже летишь, навстречу сам себе...

Adagio.

          


только мне так кажется? во всяком случае, без всяких исторических параллелей, я думаю)

ЧТО ЗА ГЛУПЫЙ РОБОПЁС?!

смотри - в окне ничего нет.
гляди - за окном нет
видишь - нет тени даже нет

если б было я б сказал
я сказал бы было б если
если ясли б я сказал

сели в ясли лесорубы
быстро если б в ясли сели
а они не сели быстро
вот смотри теперь всё нету

лесорубы сами ясли
силой лося распилили
напилили слабой сеткой
лесорубы тоже нету
за окном все лесорубы
потому села и нету
потому сгорели сЁла
потому что сумасшедших
не берутся на войну

стихи: старые и новые - те, которых раньше тут не было. френд-ленту рвать не буду)

 

 

Толстой быстро бегал, но медленно думал. Быстро бегать его приучили упитанные крестьянские девки. А медленно думал он потому, что был очень умный. Поэтому его и зовут  "глыба" и еще по-разному. Так он и писал - побежит за чернилами, а как начнет строчить - так не остановишь. Вот он какой, Толстой.
Вот еще случай: изобрел Толстой толстовку. А потом жене хвастался: "Вот бигу я за девкой, хвать ее, а тут и толстовку снять недолго". такой-то он, Толстой.
Или еще. Пришел к Толстому один русский писатель, а Толстой ему:"Дерьмо ты, а не сапожник!" А тот вовсе и не сапожник, он, даже напротив, писатель. Вот Толстой и попал впросак. Обхохочешься просто. Как он, а, Толстой-то?!
А однажды Толстой крикнул что-то невнятное, пшикнул - и возьмет и рассыпется в пыль! - Только его и видели.